Роджер Тэйлор

Декабрь 2008 г.

В суровую зимнюю пору

Спустя несколько лет плаваний я понял, что мой стиль хождения под парусом необычный, но, такой формат идеально мне подходит. Мингминг спускают на воду не раньше, чем за неделю до ежегодного дальнего плавания, которое длится около шести недель, как правило, без заходов в порты, а по возвращении к родным берегам ее тут же поднимают на сушу. Там она проводит следующие десять месяцев, пока идет подготовка к очередному походу.

Меня это вполне устраивает. Во-первых, я провожу в море около тысячи часов в год — это в три-четыре раза больше, чем можно набрать, выходя в море лишь по выходным. Сосредоточив все свои ежегодные плавания в один продолжительный период, я получаю возможность добраться до мест, которые в ином случае были бы для меня недосягаемы. За год я обычно преодолеваю около двух с половиной тысяч морских миль, а если считать пройденный путь по воде — пожалуй, все три тысячи. Большая часть этого расстояния приходится на открытый океан, настоящую глубокую воду. Такого ежегодного плавания мне как раз хватает, чтобы утолить жажду моря.

Получив свою порцию морской стихии, я могу спокойно заняться другими делами, не терзаясь постоянным зовом моря. Мне не приходится украдкой выбираться на воду на денек, не нужно уговаривать (пусть и не без успеха, но все же без особого энтузиазма) спутницу составить мне компанию; нет той утомительной рутины подготовки лодки к короткому выходу лишь для того, чтобы через несколько часов снова все сворачивать и убирать на место. Нет бесконечных перемещений взад-вперед по одной и той же хорошо знакомой акватории. Наши выходные по-прежнему проходят у моря, в кругу яхтсменов, но при этом у нас остается полная свобода для любых береговых занятий.

Впрочем, это вовсе не означает, что Мингминг остается без внимания. Вовсе нет! Редкие выходные проходят без того, чтобы я не оказался на борту или в своей мастерской, работая над очередным усовершенствованием яхты. В этом и заключается огромное преимущество тех десяти месяцев, что лодка проводит на берегу: у меня предостаточно времени, чтобы продолжать развивать ее, превращая в идеальное судно для океанских плаваний. Я склонен воспринимать «Минмин» как нечто незавершенное, и ее совершенствование никогда не подойдет к концу. Всегда найдется что-то еще. Иными словами, она — мой вклад в пластические искусства: живая скульптура, перформанс, длящийся бесконечно. По мере того как я подгоняю ее под свои нужды и замыслы, а она благодаря все более причудливым дополнениям все дальше уходит от своего первоначального облика, она переступает грань, отделяющую утилитарное от непреднамеренно выразительного, и эта единственная в своем роде функция определяет ее уникальность.

Непрерывная переделка продолжается всю зиму — в дождь, град или ясную погоду. Я близок к завершению своего главного достижения этого берегового сезона: покрытия всего корпуса и рубки изнутри специальным пеноматериалом Plastazote толщиной в дюйм, поверх которого уложен ковровый материал. Я занимаюсь этим уже почти пять месяцев и создал самую уютную «мягкую камеру», в какой когда-либо безумец отправлялся в морское странствие. Помимо дополнительной теплоизоляции для подготовки к очередному походу на север в следующем году, этот пеноматериал почти вдвое увеличит и без того внушительный запас плавучести Мингминг.

Вторая важная задача этой зимы — изготовление пары длинных весел, а также уключин для работы с ними. Весла послужат дополнительным средством движения, помимо уже имеющихся парусов и кормовых весел. Работа идет полным ходом.

Но увы! Когда налетают ветер, дождь и холод — а в последнее время они обрушиваются с особой яростью, — бедняжка Мингминг посреди зимы представляет собой весьма жалкое зрелище. Лишенная очищающей силы океанских ветров и волн, она неподвижно стоит на верфи, собирая на себе кружащуюся пыль; по ее палубе ежедневно топчутся в мокрой, грязной обуви; ее атакуют плесень и зеленая слизь, а в углублениях скапливается застоявшаяся вода. Будь лодка сейчас на плаву, она мгновенно стекла бы прочь. Мое маленькое суденышко выглядит все печальнее — грязное, заброшенное, всеми покинутое.

Внутри ничуть не лучше. Хотя на зиму с Минминг сняли почти всё морское снаряжение, внутри еле найдётся место, чтобы присесть: повсюду рулоны пеноматериала и коврового покрытия, обрезки, пакеты с мусором и всяким хламом. На штурманском столе настоящая свалка: ножи, ножницы, банки с клеем, засохшие кисти, отвёртки, маленькие пилы, рулетки, ручки и клочки бумаги с записанными размерами. Всюду тянутся кабели и удлинители для фена, который я использую, чтобы ускорить высыхание контактного клея. Вокруг царит удручающий беспорядок, который ещё невыносимее из-за пронизывающего холода и вездесущей сырости.

Время от времени я пытаюсь навести порядок, но лишь перекладываю одни и те же вещи с места на место. Стоит мне снова взяться за работу, и хаос возвращается буквально через минуту-другую. Именно в такие моменты мне страстно хочется снова вывести Мингминг в море; десять месяцев на берегу начинают понемногу утомлять. Ей необходимо освежиться в штормовом ветре, хорошенько промыться морской водой. Ей нужно немного подвигаться, размяться, почувствовать свои силы и вновь окунуться в бесконечное движение волны.

И мне тоже. С приближением самых темных дней меня начинает тяготить эта неподвижность. Мне опротивела земная грязь. Я снова жажду чистоты океанской жизни, где есть лишь бескрайнее небо, свежий ветер да тихое шипение накатывающей волны.