Ноябрь 2008 г.
Я только что закончил перечитывать уже, наверное, в двадцатый раз восемь книг Г. У. Тилмана (Harold William Tilman), посвященных мореплаванию и альпинизму. Чтение Тилмана — процесс бесконечный, сродни покраске моста Форт-Бридж: дойдя до последней страницы, уже готов начинать всё сначала. А если добавить к этому еще семь его книг, целиком посвященных альпинизму, то получится объем материала, которого хватит на несколько жизней — и удовольствие от чтения ничуть не притупится. Книги Тилмана (у меня есть полное собрание в одном томе) — это, пожалуй, единственное, что можно назвать постоянным спутником у изголовья кровати. Они всегда под рукой. Иногда я читаю их от корки до корки, иногда — просто листаю, выхватывая отдельные фрагменты. Тилман бесконечно увлекателен, но порой и ужасно раздражает.
Его приключения служат одновременно и источником вдохновения, и предостережением. Он — путеводная звезда и герой, но в то же время — человек, полный изъянов и противоречий. Если конкретнее: Тилман пришел в парусный спорт довольно поздно, уже за пятьдесят, и это заметно. Хотя он стал неплохим океанским штурманом, проводившим свой лоцманский куттер через опасные и сложные воды, ему, полагаю, так и не удалось достичь той легкости и уверенности в управлении судном в стесненных условиях, которая приходит только с многолетним опытом.
Конечно, он ходил на довольно неповоротливых судах, зачастую с неопытным экипажем, но за долгие годы накопил целый список столкновений, царапин и опасных ситуаций при швартовке от Ангмагссалика до Пунта-Аренаса. Надо отдать ему должное: он предельно честен в описании этих случаев и первым же готов посмеяться над собственными ошибками. Чем больше я читаю Тилмана, тем больше убеждаюсь, что его отношение к близости берега было далеко не таким осмотрительным, как следовало бы. Его суда не отличались ни особой быстроходностью, ни способностью круто идти к ветру, да и двигатели были не слишком надежны, однако он раз за разом подходил к берегу вплотную — зачастую, кажется, просто ради куража.
Он упоминает предупреждение в лоции (Arctic Pilot) о сильном течении у мыса Ланганес на северо-востоке Исландии, а затем проходит мимо него, держась всего в четверти мили от берега. Снова и снова он выбирает короткие пути через опасные проходы. Посадка на мель для него обычное дело. В каком-то смысле многое из этого было неизбежно. Тилман отправлялся в плавание не ради самого плавания, а ради восхождений; ему нужно было подойти как можно ближе к берегу и найти подходящие якорные стоянки, откуда альпинисты могли бы начать свой путь. Мореходство было для него лишь средством достижения цели. И все же безопасность судна должна была оставаться главным приоритетом, а в этом отношении он допускал серьезные просчеты.
Посадка на мель, которая в конечном итоге привела к гибели его первого лоцманского бота — любимого судна по имени Mischief, стала следствием поразительной невнимательности. Ночью, в густом тумане, у южной оконечности острова Ян-Майен — где, как он прекрасно знал, имелись подводные камни и сильное северное течение, — он отправился спать, оставив палубу на попечение совершенно неопытного человека и не дав ему при этом никаких указаний. Достаточно было пройти под мотором на восток минут 15-20, чтобы увести судно из опасной зоны. Его следующий бот, Sea Breeze, погиб у восточного побережья Гренландии: из-за поломки двигателя и полного штиля судно оказалось во власти дрейфующих льдов, которые вытолкнули его на скалистый островок. Экипажу невероятно повезло — им удалось выбраться на соседний скальный выступ.
Если бы на Sea Breeze были весла (как позже на его следующем судне), катастрофы, возможно, удалось бы избежать. Учитывая, что северные экспедиции Тилмана зачастую требовали прохода сквозь ледовые поля к труднодоступным якорным стоянкам, а также принимая во внимание ненадежность его двигателей и осознание того, что остаться без хода среди льдов смертельно опасно, весьма странно, что он так долго не обзаводился веслами.
Третий и последний лоцманский бот Тилмана, Baroque, уцелел, но лишь чудом. Находясь к северо-востоку от Шпицбергена, он почти случайно, что объяснял усталостью, направил судно между двумя островами, в результате чего оно прочно село на соединяющий их риф. Спасти положение удалось лишь благодаря героическим и профессиональным действиям экипажа: за борт выбросили тонны чугунного балласта, после чего, в обстановке крайнего напряжения, завели якоря и попытались стащить судно с мели с помощью лебедок. Тилман и его команда заменили балласт камнями, собранными на отдаленном берегу, и благополучно вернулись домой.
Бедняге «Бароку» снова пришлось пережить суровые испытания. При выходе из гавани в Восточной Гренландии Тилман, ошибочно решив, что крутой берег позволяет подойти вплотную, вновь посадил судно на мель, как раз во время отлива. Несмотря на то что с верхушки мачты к берегу были протянуты тросы, судно накренилось не в ту сторону, и во время прилива его залило водой. К счастью, поблизости оказались люди, которые помогли откачать воду, снять судно с мели и отремонтировать двигатель.
Тилман всегда был готов привести подходящую к случаю цитату; одной из его любимых были слова прусского генерала фон Мольтке: «Мало какой план выдерживает столкновение с противником». Мне часто приходит в голову, что было бы уместно перефразировать это так: «Мало какая лодка выдерживает столкновение с сушей». Бескомпромиссные амбиции Тилмана загнали его в своего рода замкнутый круг. Главной целью его путешествий было восхождение на горные вершины. Однако для этого его судну требовалось довольно многочисленная команда, а судно должно было вместить людей, снаряжение и запасы провизии. Будучи человеком обеспеченным (его отец был богатым ливерпульским торговцем сахаром), сам он по натуре был бережлив. Проблему судов он решал, приобретая давно отслужившие свой срок лоцманские боты Бристольского залива, стоившие относительно недорого.
В результате ему приходилось постоянно рыскать по портовым докам в поисках экипажа. Найденные матросы, оказавшись на борту, зачастую были крайне недовольны спартанскими условиями и необходимостью постоянно откачивать воду, что происходило во всех его плаваниях. Порой его объявления в газете «Таймс» вроде: «Требуется команда для длительного плавания. Оплаты нет, перспектив нет, веселья тоже немного» помогали найти настоящие жемчужины, но чаще всего в походах возникали разного рода проблемы с командой, порой доходившие до грани бунта. В итоге значительную часть времени и сил в море он тратил на титаническую борьбу: нужно было удержать судно на плаву, а экипаж — на борту.
Тилман часто сетовал: с подходящими людьми (иногда ему удавалось собрать поистине блестящую команду) возможно всё, но если экипаж не хочет работать, плавание, как правило, обречено на провал. При этом он не снимал вины и с себя: как бывший военный, он прекрасно знал армейскую мудрость: плохих армий не бывает — бывают лишь плохие офицеры. В каком-то смысле его достижения выглядят еще более значимыми, если учесть, с каким упорством он преодолевал постоянные неудачи: сломанные мачты, порванные паруса, разошедшиеся доски обшивки, дезертирство матросов и многое другое. К тому же, справляясь со всем этим, он был уже далеко не молод.
Пожалуй, именно несгибаемое, упрямое нежелание сдаваться привлекает меня в его рассказах больше всего. Но есть и еще одна причина, заставляющая меня возвращаться к его книгам снова и снова: исключительное литературное мастерство автора — он пишет остроумно, эрудированно, сдержанно, с самоиронией. Он был гораздо глубже и интереснее, чем тот образ «старого брюзги-женоненавистника», который зачастую рисуют в массовом сознании. Это был сложный человек и глубокий мыслитель.
Даже в моменты глубочайшего отчаяния, когда всё валится из рук, чувствуется, что он смотрит на происходящее с лукавым огоньком в глазах. В семнадцать лет он был младшим офицером в окопах Первой мировой войны и видел, как погибло большинство его товарищей. Возможно, именно поэтому он никогда не относился слишком серьёзно ни к себе самому, ни к своей дальнейшей жизни. Вероятно, отсюда же проистекало его порой легкомысленное отношение к собственной безопасности — как в горах, так и в море. Всё это, безусловно, наделило его своего рода отстранённой, зачастую искусно замаскированной мудростью, которую можно по-настоящему разглядеть, лишь перечитывая его произведения снова и снова.