Октябрь 2008 г.
Раз в год, в качестве своего рода противовеса шести неделям, что я провожу в море, мы с моей спутницей Брендой отправляемся в отпуск, не связанный с мореплаванием. Обычно мы выбираем пешие походы по диким местам — чем глуше и отдаленнее, тем лучше. Мы неизменно оказываемся либо высоко в горах, либо на пустынном побережье. Никаких планов, никаких предварительных бронирований, никаких путеводителей. Путешествуем налегке. Это попытка обрести на суше ту же свободу, что дарит море. Мы просто отправляемся в путь, имея лишь самое смутное представление о том, куда попадем и как туда доберемся, — а там будь что будет. Это рискованный, целиком полагающийся на волю случая способ путешествовать, полный неожиданных и приятных открытий. Ни на что его не променяю.
В этом году мы добирались на поездах и паромах, автобусах и снова поездах; пережили поломку локомотива, опоздали на паром, незапланированно заночевали в Дублине — чтобы в итоге достичь самых отдаленных уголков западной Ирландии. Там мы, как могли, шли по прибрежному маршруту в Коннемаре. Слова «как могли» здесь ключевые: местами, когда тропа петляет между береговой линией и дорогой, разметка выполнена безупречно. А местами она превращается в нечто совершенно невразумительное, запутанное и противоречивое. В такие моменты остается только махнуть рукой — «да к черту всё!» — и идти туда, куда глаза глядят.
По мере того как извилистое, каменистое побережье становится всё более причудливым и сложным, привычные атрибуты отпуска — ночлег или автобус, на котором можно добраться до места к вечеру, внезапно превращаются в вымирающий вид. Они прячутся в таких укромных уголках, что кажется, будто больше никогда их не встретишь. Впрочем, ночлег мы находили всегда, пусть и с трудом, зачастую преодолев еще несколько миль пешком в конце тяжелого дня.
Впрочем, всё это не так уж важно. Вернемся к кромке воды — к валунам, гальке и волшебным бухточкам с нетронутым песком. Все это сверкало под неумолимым солнцем — как раз в ту неделю, которая, по словам встреченных нами местных жителей (фермеров и рыбаков, всегда готовых поболтать пару минут при случайной встрече), выдалась самой погожей за весь год.
Время от времени, пробираясь по камням, балансируя на грани падения и перелезая через повсеместные каменные ограды — сложенные без раствора, шаткие, тянущиеся к самой линии прилива, мы натыкались на настоящие сокровища.
В укромных бухтах, у крошечных природных причалов или на травянистых участках чуть выше береговой полосы покоились уцелевшие жемчужины ирландского мореходства — образцы традиционного судостроения: куррахи, рыбацкие лодки с гладкой обшивкой, а однажды — даже голуэйский хукер (Galway hooker) во всем своем великолепии: с черным корпусом, характерным завалом бортов внутрь и гордо вздымающимся форштевнем.
Куррахи (curraghs) выглядели именно так, как и должны: легкий каркас, двойной планшир, обшивка из черного брезента, густо пропитанного смолой. В них по-прежнему лежали длинные весла без лопастей, с квадратным сечением рукояти; в умелых руках они придают этим суденышкам поразительную маневренность в морских условиях. Их носовые части по-прежнему круто взмывали вверх, образуя характерный излом линии борта. Это прямые потомки, почти не изменившиеся, разве что вместо шкур теперь используется брезент, тех самых лодок, на которых совершали свои великие плавания монахи-мореходы, такие как Брендан, Кормак и другие.
Подобные открытые суда, пусть чуть крупнее и оснащенные прямым или рейковым парусом, совершали грандиозные походы на север: в Исландию, Гренландию, а возможно, и дальше. Стоя там, я проводил рукой по перевернутым корпусам, ощущая их изгибы, чувствуя их историю, размышляя о мастерстве и отваге людей, которые на столь хрупких суденышках отправлялись в неизведанные воды. На протяжении столетий именно такие лодки были основой тяжелого и опасного рыболовного промысла вдоль всего этого побережья. И не только у самого берега.
Флотилии крошечных каррахов, в каждом из которых четверо или шестеро гребцов налегали на весла, а на корме сидел рулевой, отправлялись из прибрежных деревень и островных рыбацких поселений далеко на запад, в Атлантический океан. Порой в поисках пелагической рыбы и гигантских акул.они уходили на сотни миль — туда, где заканчивается мелководье. У них не было ни навигационных приборов, ни какого-либо укрытия. Вся надежда была лишь на мореходные качества этих хрупких, словно скорлупки, легких и плавучих суденышек — да на собственное мастерство, отточенное в тяжелых испытаниях при штормовой погоде.
Трагедии случались часто: внезапные яростные шквалы за считанные секунды губили мужчин целых поселений; лодки, перегруженные уловом, внезапно шли ко дну. Мало кто из рыбаков умел плавать. Трудно представить себе более рискованный способ заработка, чем жизнь на борту таких судов. Море было и кормильцем, и губителем.
Сегодня, в наши куда более благополучные времена, трудно осознать всю суровость отношений тех рыбаков с океаном. Он был источником неисчерпаемых даров — и зачастую становился причиной гибели.
Однажды утром наш взгляд привлекла лакированная мачта, верхушка которой была выкрашена в зеленый цвет; она возвышалась у небольшой пристани, где тихо и скромно, покачивалось на воде традиционное парусное судно — голуэйский хукер (Galway hooker). По сравнению с каррахом такая лодка кажется настоящим мощным кораблем, построенным на века. Даже скамьи для гребцов — из бруса толщиной добрых три дюйма. В облике этого тлантического промыслового судна чувствовался опыт, накопленный столетиями и отточенный самой жизнью. Высокий, выпуклый форштевень, словно грудь ныряющей птицы, и характерный изгиб бортов, уходящих внутрь к верхней кромке, недвусмысленно напоминали о родстве с судами викингов.
За исключением небольшой дощатой палубы в носовой части, лодка открыта всем ветрам и морской стихии — это серьезное судно для серьезной работы. В нем поразительным образом сочетались форма и функциональность: пусть оно не столь изящно, как другой шедевр морской эволюции — эссекский смак, зато оно столь же сурово, бескомпромиссно и уникально в своем переплетении линий и изгибов. Темно-коричневые паруса «хукера» — почти такие же черные, как и сам корпус, — можно было развернуть в одно мгновение. Как бы я хотел вскочить на борт, выйти под парусом в воды озера Лоханвиллин, что плескалось совсем рядом, пройти через залив Джентльменс-Бей, выбраться в пролив Норт-Саунд в заливе Голуэй, а оттуда — к островам Аран: Инишмору, Инишмаану и Иниширу! Какое же это было бы наслаждение — пройти по этим водам на таком судне! Мы отвернулись и продолжили путь по едва заметной тропе. Если повезет, нас ждали и другие сокровища.